Полтора десятка лет тому назад я получил заказ на сценарий документального фильма о балерине. Знающий поймет, а для незнающих объясню: получить в то время такой заказ было совершенно невероятно - все равно как выиграть в лотерею. На фоне слесарей, прорабо в и доярок фигура балерины в темплане студии выглядела странно и потусторонне. Когда со мной подписали договор, то главный редактор вручал мне его стоя, как вручают Почетную грамоту. При этом он сказал чарующую фразу: "Вы, Шахов (мой псевдоним для того вр емени), вы, Шахов, там не очень: балерина, она и есть балерина. Лебедей танцевать, это не в четыре утра на дойку пешком!"

Строчки договора: "С одной стороны... С другой стороны" звучали для меня как мелодия гран-па из "Дон Кихота". Я был счастлив, а когда ты счастлив, то и пишешь быстро, легко и хорошо. Мир танца, балерина, в которую была влюблена вся Одесса, заставили меня забыть все, что я делал до того, и объясниться в любви к НЕЙ, БАЛЕРИНЕ!

Все было прекрасно, вот только фильм не сняли. Не случился этот фильм. И не по той причине, по которой рубились тогда нетленные произведения, а по причине совершенно обыденной. БАЛЕРИНА решила подарить миру самое прекрасное творение свое - дочку Катерину. И потому снимать ленту было практически невозможно...

Я получил аванс, как полагается в таких случаях, даже в тех старых деньгах довольно приличный. И этот аванс давно не давал мне покоя...

Ах, Барышева, Барышева, как не даешься ты мне в руки, как убегает твой образ, как выскользнула из того давнего сценария, чтобы затем в трепещущем адажио раствориться на серебристо мерцающей сцене и вновь явиться, создавая странное ощущение реальности и ма рева, постоянности и мимолетности, тончайшими нитями света соединяя пространство партера с великой терра балета. Я подозреваю, что в балетных школах учат балету и ничему иному, все остальное незначительно. Танцоры плохо знают законы физики и потому взлета ют над сценой и зависают над ней вопреки этим законам. Вот и Барышева Наталья взлетела вопреки. Вопреки тому, что не училась ни в Большом, ни в Вагановском и покровителей не имела высокого министерского ранга...

Осенью девяносто шестого года Майя Плисецкая, Великая Майя, слетев, как бабочка, с высоты люфтганзовской каравеллы в Одессе, нашла ее глазами и бросилась к ней, паря над аэропортовским бетоном, и выдохнула: "Наташа, боже, Наташа!.." - и захлестнула петлей своих майяплисецких рук.

Потом она говорила мне: "У Барышевой особый талант, он замешан на любви, у нас в балете этого практически не бывает."

Откуда приходит к нам благословенье, с небес ли, с плафона над темным партером... Ах, Фея Сирени, ах, Фея Сирени, как равны у жизни успех и потери. Но все же прозрачно исходит свеченье от космоса люстры над зрительным залом, и кружится девочка вечным вращ еньем в сиреневом мареве первого бала.

Она перетанцевала практически весь балетный репертуар, во всяком случае, тот, что предлагается балерине и что делает танцовщицу примой. Каждая роль принималась как подарок судьбы. Великий Мариус Петипа придумал свою Жизель для Наталии Барышевой. Сто лет н азад придумал, имея в виду именно ее: удивительную, совсем небалетную мягкость и озаренность Наташи. Для меня уже несколько лет прошло, а забыть это страдание и величие доброты невозможно...

Не жди ни славы, ни укора. Равны принцесса и раба. Прикосновеньем Терпсихоры определяется судьба. И жест ее не ждет ответа, напрасно уже жизнь зовет трубя, безумие балета неизлечимо для тебя.

На бенефисе Натальи Барышевой кто-то сказал: "В те памятные шестидесятые ты была для нас глотком свободы!" Сказать такое не правозащитнику, не писателю - балерине, это дорогого стоит, но я вспоминаю Кармен и понимаю, про что говорил этот человек.

Я женщина! Я свободна! Я сама выбираю себе судьбу. Потому что я Кармен, я сегодня одна такая и вы меня боитесь. Но завтра...

Падший ангел царил на сцене. Независимый ангел любви. Член профсоюза табачниц, девочка с Таможенной площади - пронзительная красавица. Выше всего ставящая любовь, но еще выше - свободу! Вывернув ступню и немыслимо выгнув тело, совершая один за другим пово роты вокруг собственной оси, винтом входя в пространство сцены, Кармен-Барышева втягивала нас в пространство свободы и достоинства. И пронзительное сознание возможности свободы пьянило нас. Свобода выбора - вот условие жизни. Выбрать профессию, выбрать лю бовь, страну, выбрать спектакль и роль, и судьбу.

Балет... Можно закончить рано и тихо, а можно работать с учениками, играть драматические роли. Это ведь все, как Бог положит. Бог положил ей счастье и радость, и разочарования тоже Бог положил, и испытания - без них какие радости и счастье. Но есть счаст ье сесть в пустом зрительном зале утром и на открытой сцене увидеть Фею Сирени, сказочную и прекрасную, Жизель, трепетную и безумную, Одетту и Одилию одновременно, гордую Каренину. А если выйти на сцену, то можно увидеть дирижера в оркестре и за ним в пол утьме слегка угадываемые зрительские лица, услышать аплодисменты, крики "Браво! Браво! Барышева!" И ощутить движение занавеса, легкий скользящий ветерок, вспомнить, что перед спектаклем побаливала стопа. Хорошо бы ее поберечь.

Аплодисменты... Овации. Это ведь целая наука - выход на аплодисменты. Это тоже спектакль. Маленький, но спектакль... Занавес. Все.

Но возникает томный голос виолончели, и скрипки вторят, и гаснет люстра, пряча в сумерках зал, плафоны на потолке, зрителей в ложах. Но пронзает пространство луч прожектора и сцена заполняется светом, и великая магия движения, завораживая нас, заполняет п лощадку. Только ров оркестровой ямы отделяет нас от этой волшебной страны, где правит и служит, живет, грустит и радуется БАЛЕРИНА.

В таинственной геометрии сцены, усвоив законы света и пространства, познав тайну движения, она возникает как метафора, чтобы мы, смертные (16 ряд, 18 место, четная сторона), могли приобщиться к ее божественным па. Из временного и неопределенного вдруг воз никает изысканнейший рисунок линий и, обретя реальность и четкость, заставляет нас вздрогнуть и поверить в возможность полета. (На фиолетовой линзе видеокамеры маленькая Барышева пытается скользнуть по оптической прямой на экран и в многократном повороте стробоскопа застывает изящной инталией).

Вот он, пресветлый лик балета, небесное смещенье сцен. Летит Жизель, плывет Одетта и гибнет в сотый раз Кармен. И возвращаясь в светлую обитель, дополнив профиль поднятым плечом, когда ее небесный осветитель ведет по сцене трепетным лучом.

Бра-во! На-та-ша!

Даниил ШАЦ