"ODESSA" journal N 4-5, 1998

СТИХИ СЕРГЕЯ ЧЕТВЕРТКОВА

На жизнь сограждан (чем бедней
и неприметней, тем вернее)
со странной жадностью смотрю
и по-другому не имею.
Люблю их скудный обиход,
раздоров точную науку
и истлевающих надежд
себя не помнящую муку.
Сквозь эту косность и тщету
такая брезжит мне отрада,
что никаких иных утех,
ни райских, ни земных, не надо.
Когда окраиной иду
вдоль окон, растворенных настежь,
примеривать не устаю
неузнанное ими счастье.

Так благонравный семьянин
глядит с мальчишеской истомой
в окно, к соседям, что сплелись,
как в тесной толще водоема
утопленники; и, припав к стеклу,
как пылкий неофит к святыне,
он гладит, тискает и мнет
на рынке купленную дыню.


* * *
I
Свернут на вечер сутки, выпуская
на волю медленные тени, и соседка,
взяв за руку, во двор выводит сына
из комнатки под раскаленной крышей.
Лет пятьдесят ему; громоздкой головой
бодая воздух, он бредет изрытым
затейливо пространством мимо синих
ничком лежащих газовых баллонов,
лопат, косилок и смердящей туши
компрессора...
Дощатыми мостками,
через траншеи перекинутыми, выйдет
к скамейке у распахнутых ворот, где будет
сидеть до наступленья темноты.
Едва опустится, негромким и густым
мычанием, настоянным на сонном
томительном бореньи с духотою,
сомлевшую округу огласит
и закачает бритой головою.
Я у окна стою и вижу - вновь
мир проступившим мифом перекроен:
есть лабиринт,
есть минотавр,
и, следовательно, дело за героем.

II
Опять покорно цепенеть, опять
в чужом безумии все крепче увязать,
пока закатом наведенный луч,
прорвавший рухлядь позлащенных туч,
прошивший липу у ворот наискосок,
не упадет на выбритый висок.
Теперь - внимание! - не упускать, держать
жаркую ненадежную печать,
и только чувствовать, как заливает мозг
горячий светоносный воск.
И если вдруг появится герой,
храбрее льва, бесшумнее совы,
не отшатнусь, не заслонюсь рукой,
не отведу склоненной головы.

* * *

Идет, покачиваясь, донор;
в кошелке нежный тарарам
бутылок с красным; отрешенно
поглядывает по сторонам.

Скорей добраться бы до дому,
с дружками возместить урон...
О крови, отданной другому,
сегодня же забудет он.

А через месяц, как спросонья,
прикрыв на миг глаза ладонью,
выходит воскрешенный им -
преемник, Лазарь, побратим.

И вновь все то же: по старинке
жизнь хороша - не хороша...
Но - незаметно, под сурдинку -
привитая ему душа

заводит потаенный шепот
(не разобрать ни слов, ни снов),
нацеживая смутный опыт
неведомых, чужих грехов.

День ото дня грознее, громче
невразумительный хорал.
Но как раскаиваться в том, что
никогда не совершал?..

В метаниях от Фрейда к Богу,
под грузом разномастных зол,
от тщится вспомнить ту дорогу,
которой никогда не шел.

И туго-натуго повитый
чужой (или своей?) судьбой
в итоге выбирает бритву
и таз с подсоленной водой.

* * *
Плащ широк и заношен до лоска,
и лоснится от пота лицо;
босоножки, брюки в полоску
на мизинце стальное кольцо.
Меж акаций на подступах к пляжу
ходит-бродит, глаза опустив,
будто мелкую ищет пропажу.
Время за полдень. Тихо... Прилив
начинается. Зной в самой силе:
глянешь в тень - не увидишь ни зги;
воздух сух, точно печь отворили...
только - чу! раздаются шаги.
С беспорядочной, бешеной прытью
сердце рвется на стук каблуков;
улыбаясь, идет из укрытья;
плащ растегнут, запахнут - готов.

За не самый большой из пороков,
за прелюбы средней руки
платит твердой ценою пророков:
поношенье, побои, плевки.
Зато ночью, когда, обмирая,
по наклонной съезжает он в сон,
в изголовье встает образ рая -
солнцем залитый стадион.
Все, кто был хоть однажды помечен
его взглядом, кого хоть на миг
зацепил, - все явились на встречу.
И, как знать, может быть, среди них
ты, любовь моя: пленницей-гостьей -
задыхаясь, горя, трепеща -
ждешь, когда на высоком помосте
врозь разъедутся полы плаща...



К содержанию
этого номера		 Архив "Одессы" К началу
страницы		 К следующей статье
этого номера