В нынешнем году мы отметили 200-летие Александра Пушкина и 100-летие Владимира Набокова

Не могу не быть благодарным Е.М.Голубовскому, уступившему мне право первой ночи с его экземпляром набоковского комментария к "Евгению Онегину". Бережно вытряхнув угловато-девственную книжищу из супер-обложки и бегло ознакомившись с ее внутренним содержани ем, убедился в том, что она не чета какой-нибудь "Лолите", а в самом деле "вершина писательского творчества, лучший роман" В.В.Набокова (цитата из статьи М.Золотоносова в "Столичных новостях").

Набоковский "Комментарий" - захватывающее чтение. Сюжет непредсказуем, жанр не типизирован. Культурологическая энциклопедия? Историко-бытовые новеллы? Так бесконечно разрастающийся справочный аппарат перешел в новое качество, которому еще не придумали опр еделения. Лично мне хочется параллелизовать художественное пространство "Комментария" с... дневниковыми записями Юрия Олеши, явившегося на свет в том же магическом 99-ом году. Поскольку обоих авторов так легко перепутать. Догадайтесь, кто из них написал: "Время есть жидкая Среда, в которой подрастает культура метафор".

Неверно, "англоязычный Набоков проигрывает русскому Сирину в остроумии, непосредственности и динамике" (ЛГ" от 17.03.99): "Комментарий" - поистине необъятный корпус блистательных миниатюр, иронических наблюдений, вышучиваний, исполненных с обворожительным и изысканностью и нахальством подлинным аристократом словесности. Как и оригинальный текст, комментарии менее всего видятся "ума холодными наблюдениями". Это произведение высочайшего эмоционального накала, очень личное. Порой сквозь искрящуюся мантилью ве селеньких афористичных метафор проглядывает какая-то затаенная детская обида, а то и нескрываемое раздражение.

Сверхзадача "Комментария", на мой взгляд, заключалась вовсе не в заведомо безнадежной попытке объять необъятное. Да, по-видимому, никакой сверхзадачи и не было. За кадром различается просто азартный игрок, подогревающий собственный интерес к игре непреста нным усложнением ее правил. Набоков ЗАОЧНО анализирует и интерпретирует пушкинские черновики, и почти всегда - удачно, на уровне интуиции, угадывания, будто угадывание карты в "пестром фараоне". Это ли не пиршество духа?! Успешно уточняя написание карточн ых терминов во второй главе, он словно бы сам выводит мелком колонки цифр на зеленом ломберном сукне...

Но и этого Парадоксов Другу недостаточно: не имея на руках не только пушкинских рукописей, но нередко даже биографической и в целом библиографической Пушкинианы, он пытается прозревать хронику жизни и творчества поэта (по ряду объективных причин, наблюдае тся крен в сторону английских и отчасти французских первоисточников). Невероятно, но и на этом игровом поле немало стопроцентных попаданий, хотя неминуемы и проколы. Подобные промахи не ускользнули от внимания научного редактора издания В.П.Старка, обнару жившего взаимоисключающие авторские ремарки.

Впрочем, чары набоковского текста так сильны и пронзительны, что противоречия тривиальной логики только умножают их наркотическое воздействие, разнообразят застолье литературных гурманов все новыми и новыми экзотическими блюдами. "Я несколько углубился в этот скучный и по сути бессмысленный вопрос поисков прототипа стилизованного литературного героя только для того, чтобы еще раз подчеркнуть различия между реальностью искусства и нереальностью истории, - пишет Набоков. Вся беда в том, что мемуаристы и историки (вне зависимости от степени их честности) являются или художниками, фантастически преобразующими наблюдаемую жизнь, или посредственностями (более частный случай), бессознательно искажающими реальность, подгоняя ее под свои банальные и примитивные представления".

Лаконичное замечание, сделанное походя, афористично и точно формулирует главную проблему историософии - вот он, неиссякаемый источник плодотворных идей: Набокову не жалко, у него на всех хватит. Между тем Владимир Владимирович и сам занимается атрибуцией литературных "первообразцов" (нарочито имитируя всю несерьезность собственных потуг): "окончательное мое впечатление, - издевательски подмигивает он читателю, - если ножки, воспетые в строфе XXXIII ("Я помню море пред грозою... - О.Г. и А.С.), и имеют кон кретную хозяйку, то одна из ножек принадлежит Екатерине Раевской, а другая - Елизавете Воронцовой".

Одесские герои и реалии придают "Комментариям" особую остроту - здесь и однозначное утверждение о любовной связи Воронцовой и Раевского, и козни "милорда", и кое-что еще. Но при этом "одесские строчки" "Путешествия Онегина" препарируются и подаются к стол у мизерными порциями - как всякий деликатес. Скупость щедрого комментатора объясняется практически полным отсутствием исходных продуктов: Набокову категорически заказан доступ к краеведческим полкам. Вопреки мнению В.П.Старка, он не имеет возможности пере читать того же И.П.Липранди.

"Черновая рукопись, отвергнутое чтение (2370, л.66), - пишет Набоков:

И черный гость родной земли...-
то есть африканец".
(О Морали)

Странный комментарий, не правда ли? Тем паче, что мы видим отнюдь не "стилизованного литгероя", а единственного, вероятно, близкого Пушкину в Одессе человека, о котором довольно много известно Липранди и другим мемуаристам: "Это мавр, родом из Туниса, был капитаном, т.е. шкипером коммерческого или своего судна". Нет, не просто "африканец", но МАВР. Неизвестные (?) Набокову черновые же строки:

И ты Отелло-Морали...
И сумрачный корсар-араб... и т.д.

"У меня лежит к нему душа, - говорил Пушкин, - кто знает, может быть, мой дед с его предком были близкой родней..."

Единственным, пожалуй, первоисточником, относящимся к пушкинской Одессе, послужил комментатору двухтомник Роберта Лайелла "Путешествие по России, Крыму, Кавказу и Грузии", изданный в Лондоне в 1825г. (Между тем там же вышла целая серия информативных описа ний "приморской Гоморры" конца 1810-х - середины 1820-х гг.: М.Холдернесс, Дж.Уэбс-тера, Э.Хендерсона, Э.Мортона и др., с некоторыми Набоков по каким-то причинам не сумел ознакомиться).

Информационный голод истощает исследователя, не позволяет развернуться во всю ширь. Лайелл (май, 1822) определенно называет оперную примадонну - мадам Каталани, оговаривая при этом, что она "родственница знаменитой Каталани". Набоков никак не использует э ти сведения в комментировании театральных строк. Замечание шотландского путешественника о Клубной зале в доме Рено он относит на счет коммерческого казино, помещавшегося в другом флигеле. Казусной оказывается и атрибуция ресторации Отона.

Небезупречным представляется пассаж в связи со строкой "И что чума? И где пожары" "В черновой рукописи (2370, л.67) стих звучит так:

И что Кортесы иль пожары...

Совершенно ясно, - заключает по этому поводу Набоков, - что "пожары" в окончательном тексте означают "революции", а совпушкинисты и не заметили".

Илл. М.Добужинского к "Отрывкам из Путешествия Онегина", 1936-1938

Не имею ни малейшего основания подозревать комментатора в предвзятости, а тем более в шулерстве. Убеждаюсь, однако, что черновые варианты ему знакомы далеко не в полном объеме:

И нет ли где-нибудь пожара...
И где чума и где пожары...
И что война и что пожары...
И нет ли где-нибудь войны...
И нет ли где какой войны...
Неурожая иль войны...

Но даже если не брать все это в расчет, в приведенной Набоковым строке КОРТЕСЫ (т.е. революционные испанские события, приведшие к вводу "миротворческих сил" в 1824 г. - это же просто сегодняшний сценарий!) противопоставляются ПОЖАРАМ. "Событийный подбор" двух строк из восьми вариантов категорически исключает появление синонимов в окончательной редакции. Поэтому мне ближе версия неуклюжих "совпушкинистов" о том, что "пожары" - это всего-навсего ЗАСУХА. Действительно, ПО-ЖАРЫ: "жар", "жары", "летние жары" - довольно употребительные слова и словосочетания как в эпистоляриях, так и в газетных публикациях пушкинской эпохи, а семантика- сушь, засуха. И это событие, несомненно, значимо для города, живущего хлебным экспортом.

Ссылаясь опять-таки на Лайелла, комментатор как будто сомневается в объективности Пушкина, который в полемическом задоре - по поводу "корявых строчек" Туманского, - восклицает, что "степь нагая там кругом". И снова впечатление таково, словно бы Набоков не видел черновых вариантов из первого советского академического издания, на которое сам же ссылается.

Сказать вам правду! Дело в том,
Что степь нагая там кругом:
и ХУТОРА...
Кой-где древа... И т.д.

Самый забавный набоковский комментарий - к строке "Лишь на ходулях пешеход". "Кажется, я где-то читал, - иронизирует Владимир Владимирович, - что одесситы (которые по-русски говорят куда хуже всех в России) называют предназначенные для распутицы деревянны е башмаки "ходулями" (то есть то, в чем ходят!); однако я сомневаюсь, что Пушкин мог без всякой нужды использовать такой вульгарный сленг. Это разрушило бы гиперболу, на которой построена вся строфа".

Вполне солидаризуясь с этим выводом исследователя, хочу отметить, что он со знанием дела мог судить об "одесском языке", поскольку его супруга, Вера Евсеевна Слоним, была коренной одесситкой. (Я предпринял небольшое разыскание, которое засвидетельствовало , что ее дед, Лев Маркович Слоним, помощник присяжного поверенного, с середины 1880-х до второй половины 1890-х состоял членом консультационного бюро при Одесском городском съезде мировых судей. Отец, Владимир (Зеев, Евсеей) Львович, также помощник присяж ного поверенного, был, кроме всего прочего, членом дирекции Одесской общественной библиотеки по ул. Тираспольской, 35 - в 1910-е годы. Известны и адреса, по которым в различные годы проживало семейство Слонимов - Успенская, 36, дом Тимазини, затем Екатери нинская, 60, а далее - Белинского, со сменной нумерацией, в связи с появлением новых строений: начиная с N 23 и вплоть до 32, в 1916 г. Так что если кому-нибудь заблагорассудится, можно отметить этот факт памятным знаком).

Все эти мои слишком смелые претензии к "Комментарию", уверяю вас, свидетельство ревнивой любви и ничего больше. Можно, конечно, принимать игру набоковского ума за высокомерие и барственность (что он, вообще говоря, вправе себе позволить). Кажущаяся рафини рованность и надменность - просто-напросто скорлупа человека, обетованная земля которого, "как в детстве, видение света ночной лампы на томике у кровати" - путеводной звезды каждого дня.

И как бы угловата, тяжеловесна, непокорна, энергоемка ни была эта девственница - "Онегинская энциклопедия" переспать с ней - ни с чем не сравнимый праздник чистой, бескорыстной любви. Никогда не дотянуться до нее унифицированным, тиражным, пригоже-стоерос овым "детективам", убогим "фэнтэзи" с их дешевой фирменной косметикой, заглушающий амбрэ телесной и душевной нечистоплотности. Никогда не переболеть такой любовью - это хроническое...

Олег ГУБАРЬ