Подсунув под ворота отяжелевшую от зноя голову, в устье
дачного тупичка дремала немолодая пыльная дворняга. Закат угасал
и снова занимался в ее слезящихся глазах.
- Дремает, - сказал сторож, когда мы с Питенко проходили мимо. - Старая, заморилась, ходит за хозяйкой до кладбища цветы торговать.
Ему, должно быть, хотелось, чтобы мы почесали дворняге за ушами, а заодно покалякали с ним. Питенко посмотрел на сторожа с укором, как будто тот схохмил на похоронах. Вид у Пите был такой же грустный, как у дворняги. Нет, пожалуй, пришибленнее. Это была не тихая печаль, это было горе. Оно убило Питенко. Безразмерный отпуск Пите кончался, он, наконец, уходил в рейс.
Меня знобило. В ушах спрессовались гвалт пляжа и сыпучее ракушечное шуршание прибоя. Разбитые и голодные мы плелись с пляжа пешком, единственный вагончик "жди меня" поломался и ушел в парк.
Крона дерева над нами вздрогнула, как во сне. Что-то тяжелое, застревая и ломая ветки, пробивало путь к земле. Я втянул голову в плечи и приготовился упасть замертво. Пите продолжал идти. Хорошо, что не так быстро. Ржавый велосипедный руль угодил ему в ступню. Пите закрутился волчком на здоровой ноге, кинулся к жиденькому штакетнику и тряхнул его, что есть силы. Дворняга на всякий случай убрала голову из-под ворот.
Пите подминал кусты животом и ломился через зеленые волны, как ледокол. Как Пите удалось поймать его, я не знаю. Вскоре он вынес подмышкой что-то взъерошенное с воробьиными лопатками и просвечивающимися ушами-локаторами. Из кармана шортиков свисала леска, на леске болтался заточенный гвоздь и ключ, не английский, а с дырочкой. Коробок выпал. Нужна же сера, чтоб бабахать, желательно из-за угла.
Гек Финн с дачи Ковалевского. Хронические синяки на коленках, пальцы порезаны створками мидий. В зеленых глазах нашкодившего котенка смятение и вызов. Страха там я не обнаружил. Питенко держал его двумя пальцами за локатор. Они выясняли, я не вмешивался.
Перемирие наступило неожиданно. Питенко поднял кирпич. Отговаривать его было бесполезно. Теперь бросал он сам. Гек шастал под кустами и подбирал плоды, пупырчатые и тугие, как резиновый мяч для хоккея.
- Я сейчас милицию вызову, - сторож приблизился к зоне обстрела. - Столько гилля наломалы!
Круглые глянцевые листья устелили газоны, земли почти не было видно. Сонная собака тенью вышли из зелени, легла у ног сторожа и закрыла глаза.
- Лезь потруси, - приказал мне Пите.
Я тряхнул дерево. Упала палка с веревкой. Плодов падало мало, они еще не дозрели.
- Иду спускать собаку, - объявил дед. Эту старую он, видимо, за собаку не считал.
- Ну что, может, хватит? - спросил Пите у Гека.
Малец воткнул в набитую пупырчатыми плодами авоську ржавый электрод. К стальному пруту привязан поводок с засохшим на крючке раком. Такими дротиками детвора долавливает бычков. Туземное орудие суют в нору под нос рыбешке и ждут коченея.
Пите подсадил Гека. Снова цепкий взгляд, насмешливая улыбочка. Гек спрыгнул с забора и пошел к монастырю не прощаясь.
- А мне? - сказал Пите. - Дай мне парочку. Как оно называется?
- Птичье молоко, - сообщил Гек. - На Привозе оно по гривне.
Мы еще долго плелись домой, догоняя закат. Солнце коснулось крыш "Царского села", расплылось, сплющилось, казалось, оно лопнет.
- Собакой меня напугал, - проворчал Пите. - Я в детдоме, бывало, подзову лохмоту, поглажу, а потом штиблеты хвостом надраю и кыш... Но не бил. У короеда отец болеет, ноги не ходят, натирают этой тыквой.
Он уплыл. Осенью на Привозе случайно увидел птичье молоко. Экзотическим товаром торговал унылый дед с пористым носом и потухшей у самых губ сигарой. Я прочел на фанерке:
